Вот это – затраханное движение на остановку. Вечное возвращение на холодную остановку утра, серое, во внесезонном пейзаже. Драный-мокрый асфальт в собачьем помете; плевки, окурки в обглоданной зимою траве; серые лица на холодном фоне утра, в бессолнечной дымке. Какое-то все вокруг, вдруг, слишком родное; родина; проникает в поры ядовитым туманом. Родное уже не до боли, а до тошноты, до кровавой, с желчью, рвоты.
Заблеванная остановка; тяжелый, похмельный рассвет окраины Минска. Вайсрусланд утопает в бесцветной вязкой блевотине Вечного Рабочего Утра.
Трупное окоченение в кадре; натянутость оттаявшего ландшафта; зимний Вайсрусланд. Зимний Вайсрусланд, – это Брейгель в индустриальном пейзаже с неназойливым Босхом за кадром. Но доминирует Брейгель. Охотники на снегу бредут неподалеку от кольцевого маршрута. Нету агломерации. Но снег весь почти растаял, и Брейгель схлынул, растекся по придорожным канавам, и, – как зимний холст отодвинули – Внесезонье. Дисней-мазе-факерленд на вечном ремонте, на промозглом ветру всех невремен года. Внесезонье – выкинутость из времени перемен к лучшему.
И вот это – я, – тащусь на эту остановку, чтобы снова двигаться в центр, и, попутно, в невидимый центр минских недобитников, в незримый из городского центра и в этом же самом центре города на правах сокрытого закоулка. Передышкой и убежищем у развилки во времени в восемнадцать тридцать – предвечернее сердце аутсайда, конура Файтера.
Планы на день; работа в Национальной библиотеке; сорок долларов за курсовую к концу месяца; заказано – ондатровая студентка с исторического, третий курс, какого она там учится, золотая молодежь девяносто шестой пробы, как бы "русское под рэйв”, – ума не приложить, некуда; отдаю по главам, десятка – глава, обмен черным курсом; германцы, римляне, кельты – на зелень с Гамильтоном. Путь до стола в читальном зале – абсолютно растительное состояние. Работа – полусонный автопилот; естественный интеллект с обесточенными эмоциями; выпадение из времени собственной жизни. Германцы, римляне, кельты – за пригоршню зелени с Гамильтоном.
В шестнадцать тридцать-сорок сбежал из библиотеки, а остается еще полтора часа до звонка, пора к Файтеру; в универсаме у "Мак-Ди” – пакет молока, пачку какао с сухарями – и дрейф по грязной воде тротуара Ленинсон-стрита. Переходы, зелень огней над мокрым асфальтом, наша историческая закусочная на ремонте следом за "Монпарнасом”, задние дворы минского центра, в затхлую тьму подъезда, наконец, Файтера дверь и мой особый, условный звонок, по которому Файтер опознает, кто именно притащился, и идет открывать.
Сюрприз Внесезонья – Мифический Бабби-Лум открывает вместо Файтера, – "А Файтер где?” – пожимает плечами, разуваюсь. "Ладно, будем варить какао”. Семнадцать восемнадцать, я начал отсчет исподтишка нервными взглядами на часы, до контрольного – сорок две минуты. Чувствую, – конура Файтера уже не убежище, кармический ветер крепчает до развилки событий на фатальном восемнадцать ноль-ноль. Кипячу молоко, и заспанный Солнечный Бабби под боком тускло освещает комнату на паях с пыльной потолочной лампочкой и газовой конфоркой. В высаженный проем окна – зябкий вечерний бриз, сырость цемента. "Почему не заделаете?” – "Файтер пошел за фанерой”. – "Держи”. Какао на молоке, густой и горячий, ванильные сухари, тускло-солнечный Бабби принимает кружку и блюдце. Интересно, сколько раз в неделю он вообще питается? " Со стеклом как получилось?” – "Шшухерев потанцевал вчера. Ты ушел, тут такое было, зря ушел, короче”. Я себе представляю: Шухерев бревном на полу, отворил окно в самую ночь методом разбиения стекла на осколки (танцы обычно начинаются в районе двенадцати по полуночи не по Гринвичу), и, – прыг-прыг-дрыг – богатырский сон, отключка. У того тишина, у остальных – транспортировка тела и подметать осколки. А ведро помойное – с горкой, традиционно. Маниакально-депрессивный синдром Файтра, коронный диагноз его психиатрических жизнеколледжей, не отпускает до середины декабря, и отпускать, похоже, не соберется до самой весны. "А Филин где? Я думал, если не Файтер, так Филин, а тут ты из себя весь”. А Бабби лопает и какао глотает, и молчит. "Где Филин?” – "Как обычно. В депресняке”. Ясно. К ужину и обеду не ждать.
На остатках молока. Девятнадцать.
Девятнадцать ноль шесть – время моего отправления из Файтеровой квартиры. Бабби-Лум все еще не вернулся. Я ушел, вышел, пошел на метро по тому же маршруту, что сюда; джиперы всех мастей толкутся на Мак-Ди и вдоль "Капричче”, Октябрьская станция в сером бесснежном декабре, в безлунном вечере минского внесезонья. Жетон, турникет, отправление опустевшего поезда, скольжение под землей в зимнем туннеле. Где-то далеко за городом, на путях у какой-то станции взвыла электричка, – почему-то я об этом подумал, – пустые поля, черное беззвездное небо и цепи огней-окон, проникающие сквозь ночь на другой берег дня; заснувшие леса в плену у бесснежной зимы… Ощущаю их присутствие за моим тусклым отражением в окне вагона. Но умом-то я знаю – там – только закрашенные темнотой стены туннеля и нескончаемая гирлянда проводов вдоль пути. Ночь, завернутая в бетон.
В девятнадцать пятьдесят семь, секунды-секунды-секунды, доли, вынырнул из трубы забетонированной ночи, из беспамятства ожидания, у самой двери Вадима. Река Немига, "душу веют от тела, головы кладут на току” или что-то вроде, заключенная в трубу, течет под землей в темноте. Вынырнул из подземной реки ночного времени Немиги у самой двери Вадима. Гудок у далекой ночной станции, навстречу две судьбы по прямой, как два поезда, по одной колее; навстречу. Кармический ураган. Я его точно слышу, слышу – этот встречный вой электрички, и, – в тишину лестничной клетки, густой полумрак. Шаги за затененной дверью в ответ на звонок на ощупь, слепые пальцы, нащупавшие на стене, после освещенного лифта; лязг засова.
Лязгают колеса у далекой станции в отсыревшей холодной ночи. Затерянные эльфы зябнут по изрешеченным лесам, поминают кельтов. Трассера ночных поездов с противоположных сторон ночи, кармический ураган судеб, – лязгнул замок, девятнадцать пятьдесят восемь-восемь – удары сердца – секунды, секунды, доли. Дыханье за дверью. Дверь открылась.
…Очутившись в комнате, я не услышал тиканья часов. Индивидуальное время плясало в шкале наручного хронометра. Электронный будильник на столе бесшумно тасовал зеленые цифры. Главные часы стояли. В бездне молчания. Девятнадцать тридцать девять.
…Ночь, нанизанная на трассера электрических поездов. Нанизанный на нити огней Скорининского проспекта Минск. Я, нанизанный на тебя, Вадим. Растворение в темноте незанавешенной комнаты – и Ночь проникает в окно сквозь голые стекла. В состоянии разрядки, которая вот-вот-вот наступает, – что-то смертельное. Последние спазмы желания – раствориться в сопредельном теле, растворение мертвого тела Землей, ненасытность плоти и голод рецепторов, отключающий разум голод-голод рецептов. Наш наркотический секс, Вадим; наш наркотический стон во сне какого-то Бога, вызванный синдромом отнятия нежности и любви.
Ночь, ночь. Ночь. Атомные вспышки двух оргазмов, испепеление личностей, все эти лучевые удары в гипоталамус; подавление коры больших полушарий – и-и-и, – смывание личности; две крошечные атомные вспышки – и снова: ночь, ночь, ночь.
Трассера вымерзших поездов угасают на перегонах. Тяжелый стон, стук колес в голове – удары сердца или... И, – желание слез, но сухие глаза. Слепые. Глаза столкнувшихся поездов. Мы так долго неслись друг навстречу другу, – а все для того, чтобы столкнуться, слипнуться в грохоте ударяющей, отхлынувшей-от-члена, в голову, крови, крушения. Как два, тех, навстречу, поезда. Дело не в сексе, дело в смерти, которую он задевает, возьми меня, Господи, приоткрывает, но не показывает всей тайны. Секс, – дез! – прорастание из одного корня, – какого?! Зависимость от чего-то, что тебе в тебе неподвластно, исчерпывающая до дна и тотальная. Из самой твоей глубины и глубже. Стон рвется со дна моего и твоего, но не может прорваться наружу. Наконец-то – накатили слезы. Безвоздушное невесомое "хорошо” как на крыльях у ангела. – Полетели!
© B-Weeng Рассказ "Ночное крушение” опубликован в белорусском журнале секс-меньшинств "Forum Lambda”, 2000 г., люты.
|
ДИСК